Знаки Спасской

Читаю город как текст. Названия улиц — его короткие, многократно повторённые фразы. Их произносят в автобусах, вписывают в паспорта и письма, выкрикивают диспетчеру скорой помощи. Они сопровождают человека от рождения до самой смерти. В них быт неприметно соприкасается с бытийностью: повседневный адрес незаметно отвечает на вопросы, что общество считает важным,
кого помнит, перед чем преклоняется и в какую историю
себя помещает.

Я иду по современному Томску, мимо машин, вывесок и привычных фасадов. Мысленно возвращаю улицам прежние имена, перехожу с Монастырской на Спасскую.
Теперь они называются иначе — улицы Крылова и Советская

Монастырская вела к Богородице-Алексеевскому монастырю.
Спасская получила имя то ли от старинного села, в сторону которого уходил тракт, то ли от церковной географии, связанной с этим местом. В обоих названиях город был соотнесён с чем-то большим, чем он сам: с обителью, храмом, дорогой, уходящей за его пределы. Улица не просто помогает найти нужный дом. Она объясняет человеку, где он находится и относительно чего живёт.

Можно сказать, что изменилась лишь табличка на углу. Но имя — не нейтральная надпись.

Юрий Лотман писал: собственный быт мы замечаем так же редко, как воздух. Мы не замечаем его — и не замечаем, что он незаметно формирует культуру.

В дореволюционном Томске названия чаще вырастали из самого устройства жизни. Их диктовали храмы и монастыри, рельеф и вода, направления дорог, занятия и состав жителей: Монастырская, Воскресенская, Духовская, Спасская, Обруб, Набережная, Ключевская, Дворянская, Солдатская, Ремесленная, Татарская. Город прежде всего описывал самого себя. Название сообщало: здесь стоит монастырь, там начинается крутой берег, отсюда идёт тракт на Иркутск, в этой части живут ремесленники, а в той сложилась татарская слобода.

В выборке старых томских названий особенно заметны две группы: храмовая и «ландшафтно-ориентирующая». Имена писателей или общественных деятелей встречались значительно реже, в отличие от настоящего. Любопытно, что сегодня среди тематических групп особенно многочисленны имена писателей и поэтов. Почему именно литература заняла такое место в городской памяти — вопрос, достойный отдельного разговора.Человек начала XX века жил не среди пантеона героев, а среди церквей, торговых площадей, слобод, ремёсел, рек и дорог.
После революции логика изменилась. Улица перестала рассказывать, что здесь находится, и стала диктовать, кого и что следует помнить.

Воскресенская стала Октябрьской, Монастырская носит имя баснописца Крылова, Спасская и Еланская слились в Советскую. На карте возникли имена революционеров, партийных деятелей и даты-символы: Кирова, Дзержинского, Розы Люксембург, Войкова, Беленца, Красноармейская, улица 1905 года. Старый город, где названия вырастали из местности, веры и занятий, обрёл новые ориентиры. Для многих людей эти имена несли не абстрактную идеологию, а новый смысл, новую надежду, новую историю, в которую они хотели верить. Переименование оказалось глубже административного жеста: вместе с именем месту назначалась новая биография. Произнося новый адрес, человек ежедневно подтверждал новый порядок символов. Храм исчезал не только из панорамы, но и из языка. Монастырская уходила в прошлое, Советская становилась настоящим, Октябрьская указывала не на осенний месяц, а на начало новой эры.

Если старые имена рождались из веры и жизни города, а советские — из идеологии, то из чего рождаются наши сегодняшние ориентиры?
Я пытаюсь подобрать слово, которое само собой приходит на ум, когда я думаю о своём привычном дне. И оно не связано ни с рекой, ни с ремеслом, ни с революцией.
Как мы назвали бы улицы сегодня, если бы имена действительно отражали наш быт и нашу бытийность?

Если вглядеться в наш привычный день, он сам диктует топонимику. Улица Доставки и проспект Маркетплейсов, переулок Паролей, набережная Уведомлений — вот координаты, по которым мы е движемся. Мы заказываем еду через экран, следим за такси, храним память в облаке и чаще спрашиваем не дорогу, а ссылку. Это карта нашего ежедневного существования».
Но названия обнажили бы не только предметы быта. Они выдали бы наши веры.
Рядом наверняка возникли бы улица Личной Эффективности, переулок Саморазвития, площадь Успеха…Эти имена рассказали бы о наших надеждах и страхах: не отстать, сохранить контроль, не оказаться ненужным, успеть прожить «лучшую версию себя».

Я иду по Советской, помня, что когда-то она была Спасской. Перехожу улицу Крылова, зная, что прежде она была Монастырской, и подхожу к двум домам на перекрестке времен: Советская 29, Советская 29а

В одном времени это были частные дома, связанные с достатком владельца и представлением о домашнем укладе. В другом — коммуналка, разделённая перегородками на несколько семей. Частная жизнь стала общей, парадная комната превратилась в жилые углы. Изменилось не только имя улицы. Изменился сценарий жизни. Одно и то же пространство учит человека другим отношениям, другому представлению о личном и общем, о достатке и тесноте, о доме и соседстве. Переименовать улицу - значит перекодировать её память

Когда я фотографирую старый дом, я снимаю не архитектуру. Я пытаюсь разглядеть внутренний мир людей, которые здесь жили.

Сто с небольшим лет назад в доме 29а собирали очередной номер «Сибирского вестника».
Открываю этот номер сегодня.
На первой полосе — статья "К суду" (№ 231, 16 ноября 1905 года):
«Мы требуем суда над теми, кто, находясь на государственной службе, допустил и даже содействовал тому, чтобы погром длился несколько дней, чтобы жертвы были многочисленны, а преступники остались безнаказанными».

Рядом — «Письмо пастыря» (№ 233, 17 ноября 1905 года). Автор, подписавшийся «Сельский священник», с нравственных позиций осуждал происходящее и обращался к власти и обществу с призывом к справедливости:
«Не могу молчать, видя, как в нашем городе творятся беззакония. Кровь пролита, люди погибли, а виновные, кажется, остаются в тени. Где же закон? Где справедливость? Я призываю всех, в чьих сердцах жива совесть, поднять голос против насилия и беззакония».

Читаю объявления. В них можно услышать пульс повседневной жизни.

Магазин зазывает покупателей стихами:
«Дамы, дети и мущины
Пред сезонами всегда
Осаждают магазины:
В платьях вечная нужда!»

Городской ломбард анонсирует аукцион просроченных залогов: мужское пальто на выхухолевом меху и женское — на кенгуровом. Репетитор готовит учеников к гимназии и реальному училищу. Горожане рекламируют бакалею, аптекарские товары, перевозку грузов, страхование.

Газетное объявление как знак того, что происходит:  пальто,  отданное в ломбард рассказывает не только о вещи, но и  о нужде, болезни, неудавшемся деле, надежде выкупить его после жалованья. Объявление репетитора гласит не только об услуге, но о родительской мечте изменить судьбу ребёнка через образование.

На одной полосе трубит голос совести, требующий суда и справедливости, и рядом молит будничный голос нужды: пальто на кенгуровом меху, которое не смогли выкупить. Они не спорят друг с другом, они звучат в одном регистре.
Так и на одной улице соседствуют новые многоэтажки и старые деревянные дома. Если читать город как текст, это две главы одной рукописи. Одна написана крупными, уверенными буквами — современно, быстро, для всех сразу. Другая выведена мелким, местами полустёртым почерком, где каждую строчку нужно разглядеть.
Внимание работает как проявитель. Оно не добавляет новых смыслов. Оно делает видимыми те, что уже есть.
В имени улицы.
В газетном объявлении.
В сколе старого наличника.
В деревянных перилах, которых до меня касались тысячи рук.
Я касаюсь этих перил. Дерево тёплое, шершавое. Оно хранит память прикосновений. В этом нет никакой драмы. Только связь. Простое понимание: я здесь, и до меня здесь были другие.
Город перестаёт быть пространством между делами.
Он перестаёт быть декорацией.
Я иду по его словам: по названиям улиц, по фактуре стен, по отражениям в старых зеркалах.
Я читаю знаки.

МНого фотографий смотрите на каналах автора