Как ведет себя время

«Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звёзды останутся». Булгаков «Белая гвардия»

Я люблю рассматривать старые кладбища и старые дома. В них особенно хорошо видно, как ведёт себя время: слоится, задерживается, врастает в вещи, а иногда, кажется, вовсе не уходит, а только меняет обличье.
В старых домах время остаётся в окнах, в брёвнах, в крыльце, на которое уже давно никто не выходит, и в дороге, которую ноги помнят лучше памяти. В названиях мест, понятных только своим, — там не надо объяснять, где «у моста» или «за водокачкой», потому что свои-то знают. В заросшей тропе к водокачке, которая всё ещё стоит среди травы, и в кедре, который когда-то посадила бабушка и который теперь выше крыши, — смотришь на него и думаешь: вот оно, время ,вырастает, а мы только успеваем оглянуться.

На кладбище время видно ещё яснее, особенно на том маленьком деревенском кладбище в месте, где прошло моё детство, — там оно стоит среди сосен и берёз, а лес давно подошёл близко, и высокая трава скрывает старые тропинки, по которым когда-то ходили-хаживали, а теперь не ходят. Где-то завалилась ограда, где-то крест прислонён к дереву, а самой могилы уже не видно.

Каждый год на Троицкую родительскую субботу это кладбище оживает: приезжают те, кто ещё жив, оставляют машины у дороги, несут цветы, окликают знакомых, а потом расходятся по своим тропинкам.
 Я люблю идти здесь одна, останавливаться у каждого холмика, читать имена, которые ещё можно прочесть. Большинство этих людей я знала.

Память поднимает не только лица, она поднимает целую деревенскую улицу- один дом за другим, за домом дом: вот здесь жили, здесь смеялись, здесь ругались, здесь сушили бельё, здесь топили баню по субботам, и пар стоял коромыслом, и веники пахли. Эти держали корову, тот сидел на лавочке и глядел на дорогу, кто-то был строгий, кто-то молчаливый, а те — стыд какой — напивались и безобразничали.

Могильные холмики…
 Вот мой дедушка — мягкий, честный, уважаемый во всём районе человек, прошедший войну и лагеря. Вот прадед Павел Тарасов, известный когда-то как целитель,  на фотографии он в военной форме, и смотришь на него и не можешь понять, как это всё умещалось в одном человеке. Вот дед Максим — и сразу вспоминается гармошка, склонённая к мехам голова, волнистый чуб падает на глаза, и кажется, ещё немного — и заиграет, зальётся, пляши-выплясывай. А вот женщина с края деревни, про которую ходило много историй, никто не знал и уже не узнает, где правда, а где нет.

Деревенское кладбище очень скромное, без всякого величия и мраморной торжественности — просто лес, трава, деревянные кресты, покосившиеся ограды, и чем дольше здесь стоишь, тем яснее видишь, как смерть всех уравнивает: тех, о ком говорили много, и тех, о ком почти не говорили, красивых и незаметных, учёных и неграмотных, сильных и слабых, любимых и нелюбимых.

 Всё лишнее уменьшается, уходит в траву — срочное перестаёт быть срочным, а важное становится виднее. На кладбище мне не хочется жить дольше,  хочется жить точнее, так, чтобы видеть живых, пока они живы, и делать то доброе, что ещё можно сделать, и не ждать особенного дня для благодарности, а благодарить просто так, за утро, за комаров , за то, что дышится.

Меч исчезнет, водокачка заржавеет, дом уйдёт в траву, имя на кресте однажды станет неразборчивым, как его ни читай. А звёзды останутся и  смотреть на них можно бесконечно…
Что  я успею отдать, пока ещё стою на этой земле и звёзды смотрят на меня так же пристально, как я на них?