Суд над родителями отменён

У нас дома не ставили елку на Новый год.
Не помню, чтобы родители меня обнимали.

Хорошо помню пьяного отца, его мат, то, как он уходит, пиная маму. Помню кровь на лице матери, разбитое топором окно, заткнутое матрасом.

До сих пор сердце болезненно сжимается, когда я вдруг вспоминаю плачущую маму или когда накатывает стыд за те моменты, когда отец валяется на полу в мокрых штанах, или когда я вижу, что мама начала прятать самогон и тоже выпивать.

Позже я узнала, что память может блокировать тяжелые переживания и что их нужно «достать», выразить, прожить заново.
Я пыталась. Сейчас стыдно вспоминать, как я себя злила.

Остались лишь моменты моей горячей любви, смешанной с состраданием и желанием помочь. Мне часто хотелось умереть, чтобы папа и мама поняли... что? Что я готова умереть, лишь бы им стало хорошо, лишь бы они перестали ссориться.

Помню моменты абсолютного счастья: из своей комнаты я слушаю, как мама читает папе вслух, чаще всего это были роман-газеты. Мама читает, иногда родители смеются и о чем-то говорят, и меня переполняет счастье. Горячее счастье, от которого щекочет в носу, которое переполняет сердце и заставляет молиться о том, чтобы так было всегда.
Не помню ни злости, ни обиды. Не знаю, почему с маленькой Светой такого не случалось. Врожденный дефект психики? Возможно, в простоте детского сердца любви несравнимо больше, чем в психологических теориях.

И теперь, когда я сама работаю с людьми, я часто вижу, как человек цепляется за свое детство не из-за живых чувств, а из-за усвоенной идеи о том, что он должен чувствовать.
Ему сказали: здесь ты должен злиться. Здесь — обижаться. Здесь — пережить и отпустить.
Человек старается соответствовать этой схеме, даже если его собственные чувства совсем другие. Он начинает подгонять себя под это представление, старается быть «правильным взрослым» — вместо того, чтобы просто повзрослеть и увидеть родителей такими, какие они есть.

Мне не нужно придумывать, какими должны быть мои родители. Я их помню.

Мама умерла в 55 лет, всю до капельки отдав себя троим детям, получившим высшее образование. Ее хоронили в платье, подаренном сыном, моим братом, платке от дочери, моей сестры и белой ажурной вязки кофте на пуговицах, которую я купила с первой повышенной стипендии. Запомнилась цена в 35 рублей при стипендии 50 рублей.
Мама любила меня. Я ее любила. Я ее люблю.

Папа умер в 41 год — пьяный, несчастный и одинокий. Помню, как мы ездили на комбайне, я сидела высоко-высоко над землей и видела золотые колосья, которые огромная жатка захватывала и выбрасывала с другой стороны тугим зерном. Помню, как он всегда успокаивался, когда я бросалась к нему и просила: «Папочка, не бей маму».
Папа меня любил. Я его любила. Я его люблю.

Я не осуждаю своих родителей, мне нечего прорабатывать. Их искалечила жизнь.
Разорвать порочный круг можно только любовью и принятием.

Всем хорошим во мне я обязана маме и папе. И Богу.